Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

«Саге о Хальфдане…» не упоминается, да и вряд ли была возможна война между правителями двух русских городов в период расцвета правления Ярослава. Кроме того, «Сага об Олаве Святом» называет имена ярлов Альдейгьюборга того времени – это отнюдь не Хергенер Эйстейн и Ульвкелль (Древнерусские города… 1987. С. 162–163).

161

Это фактически первое упоминание о дифференциации внутри дружины-«руси». Если «мужей» логично сопоставлять с будущими «боярами» (ретроспективно этот термин употребляется и в договорах с греками), то «отроки» появляются впервые. Терминологически они, возможно, происходят от греческого слова, означавшего юных слуг-воинов, составлявших личную гвардию военачальников (Анна Комнина, 1996. С. 217, 537); гносеологически они восходят к возрастно-ролевой дифференциации первобытно-родового общества. Что же касается реального содержания данного понятия применительно к Руси середины X в., то ближайшую аналогию, вероятно, можно найти в синхростадиальной Скандинавии эпохи зарождения королевских дружин. Это «гости» – «слуги короля, которые получали вдвое меньше, чем дружинники, то есть его телохранители. Гости… использовались в основном как посланцы для выполнения разных опасных и неприятных поручений» (Стеблин-Каменский, 1980. С. 649). О численности и соотношении частей русской великокняжеской дружины нет никаких данных. Для сравнения: конунг Норвегии Олав Святой имел 60 дружинников и 30 «гостей»; Олав Тихий (наследник Харальда Сурового) – 120 дружинников и 60 «гостей», но последнее количество считалось слишком большим в сравнении с «законом» и традициями предшественников (Снорри Стурлусон, 1980. С. 196, 465).

162

Подробнее о «волчьей символике» князя и дружины см.: Петрухин, 1995а. С. 148–150. Отметим только не упомянутую здесь этимологию слова «варяг», по В.Н. Татищеву, истине напрямую не соответствующую, но подметившую некоторую общую тенденцию в этнонимии воинственных скандинавов и тюрок. «Что же до шведов касается, то они сами утверждают, еже варги и варгионы называны, что на древнем готическом языке значит волк» (у Петрухина приводится другое – исландское vargr – «волк, изгой», сопоставимое со славянским «враг» (Петрухин, 1995а. С. 148–149) или, образно, разбойник), «понеже они разбоями на море славны были… равно сему в татарах башкурт… то же самое значит главные волки. У турок народ близ Вавилона також для многого воровства названы курты, или волки» (Татищев, 1979. С. 205). О тюрко-монгольской этимологии данного названия, о его связи, скорее всего, не с этническими, а социальными характеристиками говорит Л.Н. Гумилев: «Хан по его свойствам есть волк» (Гумилев, 1993а. С. 21–24). Тюрки делятся на просто «кочевников» и «волков» (дружинников, отборных воинов) (Бичурин, 1960. С. 237, 290). От кого – варягов или хазар, чей правящий род Ашина также восходит к волку, перешло данное сравнение на русского князя-кагана, не суть важно. Значимо само по себе восприятие его и «руси» в целом со стороны «славиний», даже их правящей верхушки.

163

Имеется в виду система, в которой отсутствуют обрезанные в кружок дирхемы и, по большей части, подражания.

164

Абсолютно аналогично складывались отношения Поморской торгово-городовой «аристократической» конфедерации с князем и его дружиной, для «кормления» которых был выделен округ в Камно и Узнаме, на завоеванной земле лютичей (Ронин, Флоря, 1991. С. 130–131). Впрочем, точный юридический статус этих земель также не известен: мог ли князь сохранить их в своей собственности, если уходил со службы «конфедерации»? Другое дело, что по Луге находилась значительная часть земель води, «роды» которой явно не входили в число основателей гипотетичной (Носов, 1990. С. 189) «Северной» и «славяно-финской конфедерации».

165

Так, в 1333 г. Наримант-Глеб получил Ладогу, Орешек, Корелу с землей, половину Копорья в «отчину и дедину» (Соловьев, 1988. С. 229). С учетом того, что Орешек был построен незадолго до этих событий, а указанные пункты имели статус «пригородов», речь здесь вряд ли может идти о какой-то освященной традицией княжеской собственности или «домене». Это – «кормление». Ясно это проявилось в 1383 г., когда вече и даровало, и отнимало города у Патрикия Наримантовича, да еще при обязательном условии: договорной грамоте. Во всех случаях фигурирует Ладога, в одном – Орехов, Корела и опять половина Копорья обменены вечем, по жалобам жителей последних, на другие, но тоже пограничные территории: Русу и «наровский берег» (Там же. С. 228). Впрочем, переносить юридическую практику эпохи расцвета республиканского строя в Новгороде (XIV в.) на реалии X в. вряд ли правомочно. Важно в этих текстах другое: наряду с пограничными, в том числе новыми, «пригородами» и землями, упоминается Лузское село, то есть безусловно частновладельческое поселение на р. Луга, откуда Ольга еще могла получать «оброки».

166

Аналогично «черный бор» в Орду («цесарев выход») выплачивался за всю Новгородскую республику лишь с некоторых окраинных, в основном ее составных частей (Новоторжская волость, Вычегда, Печора). Они исключались из системы сбора государственных податей в пользу Новгорода, в частности «„поралья посадника и тысячкого“, составляющих основу финансов боярской республики» (Янин, 1983. С. 107). По мнению ученого, выбор именно Торжка диктовался отчасти «правом завоевания» – только он подвергся татарскому нашествию (Там же. С. 106). Увеличение числа податных Орде через Москву территорий юридически увязано Иваном Калитой в 1333 г. с ростом размеров владений Новгорода на Севере (Там же). С граждан самого Новгорода, где бы они ни жили, «черный бор» не брался (Там же. С. 107). С «колониальных» окраин право сбора ненужной самому Новгороду дани

167

«Древлянский пример» лишний раз доказывает неидентичность «Росии» как территориального воплощения главного территориального ядра «двухуровневого», отчасти переходного от него к «дружинному», сложносоставного государства середины и третьей четверти X в., и «Русской земли», «Руси» в узком смысле слова. Последняя, по данным северных летописей конца XII – начала XIII в., ассоциировалась с Южной Русью в целом (Киев, Чернигов, Переславль), а более компетентные (но и имеющие в виду чуть более поздние явления) южные источники отождествляют ее только с Киевской землей (Флоря, 1993. С. 44–46). Киевская земля по традиции воспринималась коллективным совладением рода Рюриковичей, не имеющим постоянной династии. Киевское же княжество включало в себя всю бывшую землю древлян (Рычка, 1988), что косвенно свидетельствует об изначально (с реформ Ольги) «домениальном» для Киева характере этой земли; исключения же могли быть при Олеге Святославиче (970–977 гг.) и Святославе Владимировиче (1015 г.). Об условности границ «Русской земли» говорит хотя бы их разное понимание северными и южными летописцами. В любом случае в нее в качестве обязательного ядра входила бывшая земля древлян, ни в коем случае к «Росии» не относившаяся. В этой связи представляется преждевременным вывод о существовании в X–XI вв. большого Туровского княжества, включавшего земли не только дреговичей, но и волынян и древлян – наследника их